Конь Прживальского. Антон Михайлович Голик.

Продолжаем публиковать рассказы Антона Голика.

«КОНЬ ПРЖЕВАЛЬСКОГО»
Портнягину О. А.

Его звали только так, и не иначе – «конь Пржевальского». Потому что его извозчиком всегда был пан Пржевальский – поляк по происхождению. Все село звало поляка только по фамилии, но – обязательно с приставкой «пан». А у «коня Пржевальского» не было даже собственного имени, об этом он подумал сейчас, стоя под бесшумно падающим снегом у сельской столовой.

По натуре «конь Пржевальского» был философом. А философами становятся, как известно, не от хорошей жизни. Нет, он не считал лошадиную жизнь заведомо плохой. В ней он тоже находил свои прелести. Да и служить людям ему нравилось – он даже ощущал некую внутреннюю потребность этого. Просто его всю жизнь страшно угнетало нечто...

Хлопнула дверь столовой. Из нее вышла, неся пустую флягу, молодая бабенка. «Сейчас опять начнется», - подумал, нервно жуя удила, «конь Пржевальского».

- Бедненькая лошадка, - пропела женщина. – Замерзла? Устала? Намучилась, несчастная?.. На-ка, пожуй. - Достала из кармана морковку и опасливо протянула к его морде.

«Конь Пржевальского» неистово затряс головой, гремя сбруей и устрашающе фыркая, затопал копытами. Женщина бросила морковку ему под ноги и убежала.

«Ну, что взять с бабы? – проворчал он про себя. – Стою абсолютно голый, видит меня каждый день, а разглядеть, что я – совсем не лошадка, не может».

Обижало, и очень, когда называли его иногда жеребцом. Тогда ему казалось, что это – нарочно, с издевкой. А ведь они, люди, сами превратили его в ни то, ни сё, в жалкое бесполое существо – мерина. Ему уже пятнадцать лет. Пора бы забыть обиды и привыкнуть к своему униженному положению. Ан, нет. Не забывается! Ничего не бывает хуже, чем постоянно помнить о своей неполноценности.

«Любая кобыла теперь счастливее меня, - продолжал размышлять у столовой «конь Пржевальского». – А ведь родился здоровым жеребчиком... Ах как, наверное, прекрасно все-таки ощущать себя нормальным жеребцом и испытывать все радости жизни, дарованные природой! Для меня же, кроме работы, ничего не существует. Всего остального лишили люди... Силой! Вероломно! В один миг!.. И ни на миг, вероятно, не раскаявшись в содеянном...».

В их маленькой конюшне, кроме него, жили еще шесть кобыл с тремя жеребятами и жеребец Рыжик – его брат-близнец. Рыжик отличался огненно-рыжей мастью – в отца, а он родился вороным – в мать.

Их родители нашли друг друга в табуне племсовхоза, разводящего лошадей, в тридцати километрах на север от села, где пришлось жить потом «коню Пржевальского» и Рыжику. Там, на их Родине, росли сосновые боры, среди которых текла спокойная, чистая река с сочными лугами по берегам. Их мать, умная красивая кобыла, имела привычку жеребиться в лесу - при приближении срока тихонько отбивалась от табуна и забиралась подальше в чащу. Ее не искали, зная, что вернется сама и приплод приведет. Из детства «конь Пржевальского» лучше всего запомнил почему-то запахи: сосны, земляники и маминого молока. С матерью и отцом прожил он вольной жизнью в табуне около года. А затем их вместе с Рыжиком продали в этот колхоз, вокруг которого простирались сплошные степи и не росло ни одной сосенки, и ничто не напоминало Родину, повидать которую с каждым днем хотелось все сильнее и сильнее. За все годы «конь Пржевальского» ни разу не был в тех местах, где провел детство. О нем напоминали изредка лишь сосновые доски да бревна, которые ему приходилось перевозить. Он не мог надышаться их запахом.

По приезде на новое место жительства пьяный ветеринар, мельком глянув на них, указал пальцем на Рыжика и приказал: «Этого, что помельче!» Рыжик почему-то и ухом не повел, а он перепугался не на шутку. Сразу смекнул, что сейчас произойдет что-то страшное. Пьяные же мужики, помогавшие ветеринару, бросились ловить Рыжика. А поймали... его. Ветеринар пьяно махнул рукой и пробурчал: «А, не все ли равно? Давай этого!». «Конь Пржевальского» и сейчас до мельчайших подробностей помнил, как его связали, повалили и, небрежно и жестоко, под смешки и шуточки, - выложили... Страшная, болезненная, позорная и циничная операция... Пан Пржевальский, тогда еще 40-летний конюх, вышел вон из конюшни. Он не мог выносить таких жестоких зрелищ. «Конь Пржевальского» это запомнил и проникся к нему с того дня уважением и преданностью. А пан Пржевальский, скорее всего из жалости, взялся работать именно с ним. Рыжику, как и всем рыжим, повезло – его оставили жеребцом-производителем, а это значило, что ему придется только поедать овес да покрывать кобылок. Тогда Рыжик был и поменьше и послабее своего вороного брата. Но со временем обогнал того и в росте, и в силе. Голова у взрослого рыжего жеребца всегда была высоко и горделиво поднята, глаза сверкали дерзостно, ноздри нервно дрожали, а ноги не стояли на месте. У вороного мерина же туловище вытянулось, голова была вечно опущена, уши висели, а в глазах навсегда поселились грусть и уныние. Даже в молодости он выглядел уставшим стариком. С того рокового дня он перестал интересоваться жизнью, ушел полностью в себя, в свои мрачные неповоротливые мысли о несправедливости судьбы, о вседозволенности и жестокости человека...

Ему пришлось потом таскать тяжелые грузы, месить кизяки, перевозить людей. Но все это он делал как бы по инерции, ожидая только вечера, когда пан Пржевальский распрягал его, поил, кормил, ласкал и разговаривал с ним, как с родным. Конь всегда чувствовал в своем вознице не просто хозяина, а еще и очень близкое себе существо, которое было ему гораздо роднее, чем брат Рыжик... Благодаря пану Пржевальскому он, кроме лошадиного и русского языков, знал еще и пьяно-польский, на котором пан Пржевальский разговаривал по вечерам. Как и всякий поляк, он был набожным католиком, и каждая третья фраза у него заканчивалась восклицаниями: «Матка Боска», «Езус Мария!». У других извозчиков восклицания были совсем иного рода.

Трудно поверить теперь, но лет тридцать пять назад пана Пржевальского, как очень способного парня, направили учиться в сельхозакадемию в СССР. И он успешно окончил ее... Но угораздило молодого пана влюбиться в русскую однокурсницу. Он женился на ней, принял ради нее советское подданство, и уехал по распределению жены в российскую глубинку. Супруга же, однако, вскоре бросила его в этой глуши, и укатила с московским корреспондентом в столицу. А пан Пржевальский, каждый год собираясь уехать на Родину, запил. Продолжая пить запоем, дошел в своей карьере до формальной должности: старший конюх, что в действительности означало - просто извозчик. Но местом этим он дорожил, поскольку очень любил лошадей, старался выполнять свои обязанности настолько хорошо, насколько это возможно для крепко пьющего человека. Из высокого стройного, доверчивого блондина, годы и алкоголь превратили его в сутулого, седого и очень замкнутого мужичонку с высоким голосом. Больше он не женился и в дружбе с женщинами замечен не был.

На селе к пану Пржевальскому относились неплохо: ведь он был работящ, отзывчив и не жаден. Никогда не брал за работу деньгами – только выпивкой. Хмелел от вина быстро, потому что по польской своей привычке не закусывал, а сразу же закуривал. Пьяный никогда не буянил, а старался уединиться, болтал сам с собой что-то невнятное да иногда плакал, тоскуя, наверное, по Родине... Благодаря именно ему телеги в селе были на резиновом ходу, раскатывали на старых автомобильных колесах – «як в Польсце». Опять же, как и подобает поляку, он, единственный из колхозников, с весны до зимы не расставался со шляпой...

Раза три пана Пржевальского разлучали с его конем – в целях наказания и воспитания переводили в сторожа. Знало начальство, что без своего любимца поляку было плохо. Такого урока хватало надолго. Не только начальство, но и все в селе замечали: есть между «Пржевальскими» нечто такое неуловимое, что накрепко связывало их. Но что именно – не понимали.

Дни их разлуки и для коня были мукой. Очень тяжело работалось ему с чужими людьми: не понимал он их и боялся, не понимали и не пытались понять его и они. За время ссылок пана Пржевальского, в извозчиках у его коня побывала целая интернациональная бригада. Первым был татарин. Он хорошо знал лошадей, удобно запрягал, вовремя кормил и поил. Но часто, без всякой видимой причины, принимался вдруг хлестать кнутом. Дома ли с женой поскандалит, начальство ли его отругает, а зло срывал на коне и все шайтаном обзывал.

Вторым был русский. Этот не бил, но пил еще похлеще пана Пржевальского, а потому забывал порой и напоить, и накормить. А это для лошади – самое обидное: ведь и работаешь и живешь собственно ради этого. Уж лучше б бил...

Но особенно запомнился «коню Пржевальского» третий – молодой, здоровый, настырный рыжий хохол. Уж он-то не пил вовсе, себе на уме – хитрющий. Все соломинку жевал да на чужих баб глаза пялил. Хоп! Какую-нибудь, не шибко уверенную в себе, в охапку и на телегу! Да в шалашик свой, такой укромный, уютненький, приспособленный для этих дел в леске. Знали об этом шалашике только хохол, «конь Пржевальского» да те из баб, что побывали в нем. Долго этот рыжий на одну женщину охотился. Но она – ни в какую: и постарше его, да и на виду. Все-таки – жена заведующего отделением. Но и ее он сумел-таки усадить в телегу. Улучил, шельмец, момент. Какой-то праздник женщины отмечали на природе. Ну, и не выдержала, видно, захмелевшая бабенка его напора. И погнал тогда хохол «коня Пржевальского» во весь опор к своему шалашу. Стегал кнутом по спине его неистово – боялся, видно, как бы жена чужая не передумала. Вот тут-то конь и оплошал – влетел колесом в глубокую выбоину. Оба седока чуть из телеги не повылетали. Подскочила женщина высоко, да приземлилась неудачно, сильно зад зашибла. Схватила хохла за грудки, глаза выпучила, покраснела, ртом воздух ловит, а сказать ничего не может – дыхание перехватило, задыхаться стала. Ухажер в испуге по полю забегал, воду стал искать. А какая в поле вода? Сама по себе отошла понемногу бабенка. Заплакала и велела домой ее везти. На обратном пути все переваливалась с боку на бок, охая и потирая больное место. В общем, сорвалось с ней у хохла... Ох и бил же он в тот вечер не ловкого мерина на конюшне! Лопатой! Два черенка сломал о его бока, но зло свое так и не выместил. Затаил его против коня на всю жизнь. Даже и сейчас, если не видит никто, подойдет, оглянется по сторонам да со всей силы кулачищем по морде! Потому, видно, что бабенка та на его уговоры больше не поддалась. А как бы ему с ней хотелось! Ведь муж ее стал теперь председателем колхоза. А значит, переспал бы он с самой председательшей.

Очень хорошо помнит «конь Пржевальского» и еще один случай, связанный с рыжим хохлом. Как и положено настоящему украинцу, тот очень любил сало. И надо же было случиться, что сдохла на ферме огромная свиноматка. И везти ее на скотомогильник пришлось им. Хохол привязал свинью за ноги к телеге, и они потащили ее волоком. Всю дорогу рыжий оглядывался и сокрушенно качал головой, плевался и приговаривал:

- Хиба ж так можно? А? Стильки сала и в зимлю! Люды, ратуйте мэнэ! Ай-я-я-я-я... Стильки сала. Стильки ковбасы, смальцу. А? Стильки всего можно було наробыты да зъисты! А? Ай-я-я-я-я. Люды-люды, шо ж таке робыться?..

Конь косился на него и в свою очередь думал: «У этого детины одно на уме – жратва да бабы. Все рыжие, что ль, одинаковые?..». Хохол, будто поняв ироничный взгляд коня, ударил его с оттяжкой, чтоб побольней, и пригрозил:

- Иды-иды собы! Курва! Косыт на мэнэ. С тэбэ уж точно ковбасу поим, своый смэртью не помрэшь!

У коня душа от этих слов ушла в копыта. Смерти-то он не боялся – это явление обычное и неизбежное, но вот попасть в виде колбасы в зубы этой рыжей бестии очень не хотелось. Перспектива эта пугала больше всего на свете...

Приходилось «коню Пржевальского» терпеть обиды и побои не только от людей. Рыжик, став взрослым жеребцом, почти никогда не запрягался. Его работа производителем была не только приятной, но и очень престижной. Он возгордился и, забыв, что является коню родным братом, при каждом удобном случае пытался лягнуть его или укусить. Обычно же в табунах жеребцы, готовые порой убить друг друга, меринов не трогают, просто не замечают их. Все молодое лошадиное поколение в колхозе было теперь рыжей масти – в своего единственного предка. И среди этого рыжего табуна чернел грязным пятном одинокий старый «конь Пржевальского». Помимо основной работы, у коня была и еще одна, очень позорная должность – пробника. Перед каждой случкой Рыжика с кобылой, чтобы обезопасить жеребца, к ней подводили сначала коня. Если кобыла била его и кусала, то, значит, и жеребца не подпустит. А если начинала ласкаться, то коня сразу уводили, а все ласки и удовольствия доставались Рыжику... Вот к этому унижению конь так и не смог привыкнуть...

Старел и спивался пан Пржевальский, а вместе с ним старел и дряхлел его конь. За прошедшие годы и хохол поостыл к женщинам. Он женился, заимел детей, и, заочно окончив сельскохозяйственный техникум, был назначен заведующим отделением. Зло и хитрость не исчезли из его характера, но новая должность обязывала их скрывать. Пана Пржевальского он презирал и как «ляха», и как всех, кто был его самого слабее физически и ниже по должности, продолжал ненавидеть и его коня. Зная их привязанность друг к другу, как-то отпустил в их сторону не то шутку, не то угрозу:

- Ну че, панове? Последние деньки, наверное, вы вместе. Пока мерин не сдох, надо его на мыло или на колбасу продать. А то в нашей кассе грошей нема. А люди зарплату ждут.

- Да ты что?! – взорвался пан Пржевальский. – Это ж самый лучший конь в округе! Вон, лучше рыжего бездельника продай – от него все равно уже никакого толка! Мой старый еще поработает... А люди подождут, они уж привыкли без денег жить... Ты ж знаешь, он мне как родной. Давай, и меня вместе с ним тогда режь на колбасу!.. А, нет? Так я тогда... все село спалю! Вы ж меня знаете! Мне терять нечего!..

Для хохла это был комариный писк. Но ему нравилось, как кошке, сначала помучить мышку. И вслух он успокоил извозчика:

- Да остынь. Пошутил я. Да и что – я? Как наверху решат. Пусть портит воздух и дальше. Но кончится-то все равно этим...

- Эх! – только и сумел с досадой ответить поляк.

Тряхнул вожжами и затряслись они прочь от неприятного разговора с неприятным человеком.

«И так-то в жизни ничего хорошего нет, а тут еще любимую животину хотят извести», - рассуждал пан Пржевальский.

«Опять на колбасу грозится отдать, бугаина рыжий, - размышлял его конь. – Этот что удумает – сделает! Ой, страшно! Ой, чую, недоброе уже совсем близко...».

В тот день они с паном Пржевальским закончили работу позднее обычного. Извозчик купил себе две бутылки вина, а перед конем поставил полное ведро отборного овса. Была поздняя осень, но ночь выдалась тихой и теплой. Звезд высыпало – как никогда много, и были они чрезвычайно яркими. Друзья, устроившись у стога сена поудобней, стали ужинать и, как всегда, повели дружескую беседу. Человек – вслух, а мерин – про себя. После очередного глотка вина пан Пржевальский поцеловал коня в морду и проговорил со вздохом:

- Устали мы оба с тобой, коне. И от работы, и от жизни. И от нашей с тобой несчастной доли. Вот кто есть у тебя?.. Правильно – я. А у меня?.. Правильно – ты. А кто еще?.. Никого... А кого же оставим после себя, коне?.. Вот то-то и оно... А разве ты не хотел бы посмотреть на свое дитя? А я? Эхе-хе-хе, Матка Боска... Езус Мария... Я знаю, ты все понимаешь, скотинка. Не то, что люди. Ты ближе мне всех. Только тебе я могу сказать, что я всю жизнь прожил без тепла и ласки. Каждое живое существо рождается, чтобы обменять свою любовь на любовь близкого тебе. А у меня этого почти и не было. Разве что в детстве, в Польсце. Матка Боска, Матка Боска!.. А как мне хотелось всю жизнь любиться. И сейчас, старому дураку, хочется. Но не дал нам Бог с тобой этого. Как бросила меня жена, так что-то и сломалось у меня внутри. Как будто увезла она с собой силу мою мужскую. Вот вроде и мужик я с виду, а в то же время и не мужик. Совсем, как выложенный конь... Я – это будто ты... А этот рыжий хохол – он как вроде брат твой – Рыжик. Им – все! А нам – только работа. Эхе-хе, Матка Боска, Езус Мария... Но я не ропщу на Бога. Ему виднее... И все-таки больно на душе, всегда больно. Устала она от этой боли... – Он похлопал себя ладонью по груди и заплакал.

От этих его откровенных слов и слез мерину было уже не до овса. Хозяин и друг впервые говорил с ним «об этом». У него у самого комок подступил к горлу. Глубоко вздохнув, он подумал: «Как странно, оказывается, и человек может быть несчастен по той же самой причине, что и я. И не хватает-то нам всего-навсего вроде бы какой-то физической мелочи, а боль от этого – и у него, и у меня – душевная, нестерпимая, непроходящая. И прожить с ней пришлось всю нашу жизнь». Конь прижался мордой к лицу человека и, жалея и его, и себя, тоже заронял огромные слезины. Луна наверное дивилась сверху как плакали тем временем два странных, таких разных, но одинаково несчастных существа. С общим именем – «Пржевальские».

После той ночи пан Пржевальский перестал стегать своего коня даже шутя и играя. Он тоже предчувствовал, что их все-таки ждет скорая разлука. И предчувствия эти не обманули его...

С первым снегом в село заехали скупщики мяса. Скупали все, лишь бы подешевле. Ребята молодые, шустрые, но неопытные. Вот им-то заведующий отделением и предложил купить старого «коня Пржевальского». Цена бросовая, условие только одно: чтобы увезли живьем, и побыстрее. Ребята согласились. Отсчитали деньги заведующему, но на конюшню он их отправил одних – не хотелось ему с паном Пржевальским при людях препираться. Записку ему написал.

- А если не отдадут без вас? – засомневались ребята.

Хохол, приторно улыбаясь, ответил:

- Хлопци, да вы що? Таким бугаям – и не вотдадуть?

Ребята переглянулись и согласились.

На конюшне пан Пржевальский в записке прочитал:


«Старшему конюху Пржевальскому от заведующего Северным отделением.

ПРИКАЗ​


Отдай хлопцам коня. Они за него рассчитались. Деньги уже выдаются колхозникам в виде зарплаты. Так что давай без фокусов. Помоги загрузиться. А завтра с утра получишь помимо прочего еще и премию.

Бугаенко М.Ж.»


- Хе, - хмыкнул с показным равнодушием пан Пржевальский. – Я что? Как начальство велит, так и исполню. Тем более – за премию!

Благодаря опытному конюху ребята загрузились быстро и, довольные, уехали...

Нужно было видеть лицо заведующего, когда на следующее утро он увидал с крыльца конторы, как мимо проехали, будто ни в чем не бывало, оба Пржевальские, и вроде бы даже оба – с ехидными улыбками. Хохол аж задохнулся от ярости! Все было ясно: вместо своего коня пан Пржевальский сплавил скупщикам... Рыжика. Обнажать свою ярость сейчас было глупо, а потому завотделением лишь зловеще ухмыльнулся, и на приветствие пана Пржевальского, передразнивая его, тоже приподнял над головой свою шапку...

С тех пор прошел месяц. До нового года оставалось совсем немного. «А ведь будущим летом мне исполнится шестнадцать... – рассуждал конь, переминаясь с ноги на ногу. – Для меня это уже – иго-го! Если перевести мои годы на человеческий век, то, пожалуй, я буду постарше своего хозяина... Что-то долго он в столовой задерживается. Может, кушать усадили?.. Но все равно – долго. Вон и снег уже давно идти перестал...»

Тут его мысли прервала тревожно хлопнувшая дверь столовой. Визжа и причитая, пронеслась знакомая бабенка через дорогу прямиком в медпункт! Сердце у коня дрогнуло!..

Вскоре оттуда, нараспашку, вместе с ней выскочила фельдшер – грузная, пожилая женщина – и, поспешая изо всех сил и краснея, засеменила за поварихой, поясняющей на ходу:

- Покушал и говорит: «Полежу немного на лавочке. Пусть кашка улягится, отдохну чуток – погода какая-то нехорошая...» Я и забыла про него. Минут через сорок подошла, а он – холодный!..

Последующие полчаса показались коню вечностью. Он все-таки надеялся, что хозяина поднимут, и все будет – как всегда... Но вот дверь скрипнула, на этот раз как-то очень печально. К нему подошла в одном белом рабочем халате все та же знакомая повариха. Она еще не успела замерзнуть, но ее всю трясло:

- Все! Все, бедненькая лошадка. Не стало твоего пана Пржевальского. Отмучился, несчастненький. Не дожил даже до пенсии. Никто и не думал – ведь и не болел вроде. Никогда не жаловался... И поплакать-то на его могилке некому. – Она приложила зажатый в руке платок к глазам, и тело ее затряслось еще больше. – Мне и тебя очень жалко, лошадка. Как же ты теперь будешь – без хозяина-то своего?..

Заглянула сочувственно в темные, влажные и очень глубокие глаза коня. В них, огромных и печальных, с седыми ресницами по краям, она разглядела свой белый халат. И вдруг этот халат стал сползать вниз, выскользнул из глаза, прополз по темной, в набухших жилах, щеке и повис на седом подбородке.

- Боже! Так ты все понимаешь?! – испуганно проговорила женщина. И вдруг громко завопила: - Люди! Лошадка плачет! Лошадка плачет!..

Односельчане решили, что покойного в последний путь должен везти его конь. Украсили лентами телегу, установили гроб, и «конь Пржевальского» осторожно и бережно повез пана Пржевальского на кладбище. Конь больше не плакал – за три дня, проведенные им в конюшне, все было уже выплакано. Он внимательно наблюдал за процессом похорон – вплоть до установления на могиле православного креста католику Пржевальскому...

Когда пошли в столовую, чтобы помянуть поляка, а коня оставили на привычном месте возле нее, к нему подкрался хохол и шепнул в ухо, смакуя слова:

- Теперь уж ты точно – колбаса!..

«Колбаса!.. Колбаса!.. – зазвучало колоколом в большой голове коня. Теперь он завидовал даже той сдохшей свинье. – Конечно, колбаса... Потому, что скотина не может быть хозяином своей судьбы. Она всегда во власти человека. И горе ей, если человек этот – злой...» Тело коня дрожало. Он еще не привык к смерти пана Пржевальского – своего хозяина, друга и защитника, не представлял себе дальнейшей жизни без него. А тут еще и это! Неужели его и правда ожидает бойня?! И тут что-то щелкнуло у него внутри. Вдруг неодолимо захотелось вернуться в детство, опять на Родину, к самым первым и любимым запахам...

Совершенно непроизвольно сделал шаг, потом другой, третий!.. Он сам удивился себе. Своей самостоятельности! Шаги его становились все чаще. Колеса телеги стали набирать обороты. Сначала он не понимал, куда понесли его собственные ноги и как это решился он отправитья в путь – без чьего-то понукания, впервые по своей собственной воле! Когда же шаги перешли в ровный, но нетерпеливый бег, он осознал наконец: оказывается, он – восстал! Впервые проявил свое гордое, мужское начало! Это оно бросило его в борьбу – наперекор чужим желаниям и воле! Он бежал прочь от этого села, бросая вызов своему врагу и всей своей судьбе! Он бежал на Родину, которую всегда помнил и куда его всегда влекло! Туда, где пусть так недолго, но был счастлив!

«Конь Пржевальского» набирал все большую и большую скорость, совсем забыв о своем возрасте и о своих уже ограниченных силах. От боков коня валил пар, из ноздрей он бил струями, доставая чуть ли не до копыт. Хвост и грива развевались на ветру. Одни машины обгоняли его, другие неслись навстречу. Удивленные шоферы сигналили свободному коню с улыбками и восхищением. Казалось, даже, что он с каждым километром прибавляет в скорости, будто у него открылось второе, а может быть, и третье дыхание?! Поднимаясь на каждый очередной холм, конь надеялся, что с него-то он точно увидит сосновые боры, но они все не появлялись. Почему-то долго не появлялись. Однако он не терял надежды и, напрягая волю, продолжал бежать из последних сил... Зная, что, несмотря ни на что, он все равно достигнет цели!..

Но бег старого коня становился все медленнее. Силы стали покидать его и, наконец, он почувствовал, что это – его последний подъем, другой он уже не осилит. Надорванное сердце готово было вот-вот взорваться... Дорога под ним плясала и изгибалась раненой змеей. Но конь вспомнил последние слова врага: «Теперь уж ты точно – колбаса!». Странно, но не страх вызывали теперь они, а ярость. «Такие, как ты, - думал конь, - увели жену у моего друга! Такие, как ты, надругались надо мной!.. Такие как ты самодовольны, злы и мстительны! Но сейчас у тебя ничего не выйдет! Будет так, как хочу я!.. Да! Я прав! Вот и она – родина!.. Я победил!..»

...«Конь Пржевальского» стоял на вершине холма. Его раскачивало во все стороны. Перед глазами плыли темные пятна. Но он все-таки увидел ее – свою Родину. Совсем близко виднелись кудрявые сосновые боры, внизу - родная речка, уже блистающая молодым льдом. Ветер пригнал памятный с детства запах сосны – он вдохнул его полной грудью, пошатнулся и... рухнул! По губам его, мешаясь с пеной, текла кровь...

«Конь Пржевальского» умирал. Но в последнюю минуту на его морде запечатлелось подобие счастливой улыбки – он все-таки сделал, как хотел сам! Он увидел Родину!.. И из него теперь... не сделают колбасу!..

images.jpeg
 
Автор Похожие темы Рубрика Сообщения Дата
AloneSL Антон Михайлович Голик. "Какой большой гриб!!!" Чтиво 2

Похожие темы

Похожие темы

Вверх Снизу